герб Российского Императорского Общества

ГЛАВНАЯ | КАРТА САЙТА | КОНТАКТЫ |


Рассылки rushunt.ru
Российское Императорское Общество Правильной Охоты



Создание сайтов
Главная > Библиотека кинолога > Конрад Лоренц > Агрессия > Поведенческие аналогии морали

Конрад Лоренц. Агрессия

Глава 7. Поведенческие аналогии морали

Не убий.
Пятая заповедь

В 5-й главе, где речь ?ла о процессе ритуализации, я старался показать, как этот процесс, причины которого все еще весьма загадочны, создает совер?енно новые инстинкты, диктующие организму свои собственные «Ты должен…» так же категорично, как и любой из, казалось бы, единовластных «боль?их» инстинктов голода, страха или любви.

В предыдущей 6-й главе я пытался ре?ить еще более трудную задачу: коротко и доступно показать, как происходит взаимодействие между различными автономными инстинктами, каким общим правилам подчиняются эти взаимодействия, и какими способами можно – несмотря на все сложности – получить некоторое представление о структуре взаимодействий в таком поведении, которое определяется несколькими соперничающими побуждениями.

Я те?у себя надеждой, быть может обманчивой, что ре?ить предыдущие задачи мне удалось, и что я могу не только обобщить сказанное в двух последних главах, но и применить полученные в них результаты к вопросу, которым мы займемся теперь: каким образом ритуал выполняет поистине невыполнимую задачу – удерживает внутривидовую агрессию от всех проявлений, которые могли бы серьезно повредить сохранению вида, но при этом не выключает ее функций, необходимых для сохранения вида!

Часть предыдущей фразы, выделенная курсивом, уже отвечает на вопрос, – он кажется очевидным, но вытекает из совер?енней?его непонимания сущности агрессии, – почему у тех животных, для которых тесная совместная жизнь является преимуществом, агрессия попросту не запрещена?
?менно потому, что ее функции, рассмотренные нами в 3-й главе, необходимы!

Ре?ение проблем, возникающих таким образом перед обоими конструкторами эволюции, достигается всегда одним и тем же способом. Полезный, необходимый инстинкт – вообще остается неизменным; но для особых случаев, где его проявление было бы вредно, вводится специально созданный механизм торможения. ? здесь снова культурно-историческое развитие народов происходит аналогичным образом; именно потому важней?ие требования Моисеевых и всех прочих скрижалей – это не предписания, а запреты.

Нам еще придется подробнее говорить о том, о чем здесь ли?ь предварительно упомянем: передаваемые традицией и привычно выполняемые табу имеют какое-то отно?ение к разумной морали – в понимании Эммануила Канта – разве что у вдохновенного законодателя, но никак не у его верующих последователей.

Как врожденные механизмы и ритуалы, препятствующие асоциальному поведению животных, так и человеческие табу определяют поведение, аналогичное истинно моральному ли?ь с функциональной точки зрения; во всем остальном оно так же далеко от морали, как животное от человека!

Но, даже постигая сущность этих движущих мотивов, нельзя не восхищаться снова и снова при виде работы физиологических механизмов, которые побуждают животных к самоотверженному поведению, направленному на благо сообщества, как это предписывают нам, людям, законы морали.

Впечатляющий пример такого поведения, аналогичного человеческой морали, являют так называемые турнирные бои. Вся их организация направлена на то, чтобы выполнить важней?ую задачу поединка – определить, кто сильнее, – не причинив серьезного вреда более слабому противнику.

Поскольку рыцарский турнир или спортивное состязание имеют ту же цель, то все турнирные бои неизбежно производят даже на знающих людей впечатление «рыцарства», или «спортивного благородства».

Среди цихлид есть вид, Cichlasoma biocellatum, который именно из-за этого приобрел свое название, ?ироко распространенное у американских любителей: у них эта рыбка называется «Джек Дэмпси» по имени боксера, чемпиона мира, который прославился своим безупречным поведением на ринге.

О турнирных боях рыб и, в частности, о процессах ритуализации, которые привели к ним от первоначальных подлинных боев, мы знаем довольно много. Почти у всех костистых рыб настоящей схватке пред?ествуют угрожающие позы, которые, как уже говорилось, всегда вытекают из конфликта между стремлениями напасть и бежать.

Среди этих поз особенно заметна как специальный ритуал так называемая демонстрация развернутого бока, которая первоначально наверняка возникла за счет того, что рыба под влиянием испуга отворачивается от противника и одновременно, готовясь к бегству, разворачивает вертикальные плавники. Но поскольку при этих движениях противнику предъявляется контур тела максимально возможных размеров, то из них – путем мимического утрирования при добавочных изменениях морфологии плавников – смогла развиться та впечатляющая демонстрация развернутого бока, которую знают все аквариумисты, да и не только они, по сиамским бойцовым рыбкам и по другим популярным породам рыб.

В тесной связи с угрозой развернутым боком у костистых рыб возник очень ?ироко распространенный запугивающий жест – так называемый удар хвостом. ?з позиции развернутого бока рыба, напрягая все тело и далеко оттопыривая хвостовой плавник, производит сильный удар хвостом в сторону противника. Хотя сам удар до противника не доходит, но рецепторы давления на его боковой линии воспринимают волну, сила которой, очевидно, сообщает ему о величине и боеспособности его соперника, так же как и размеры контура, видимого при демонстрации развернутого бока.

Другая форма угрозы возникла у многих окуневых и у других костистых рыб из заторможенного страхом фронтального удара. В исходной позиции для броска вперед оба противника изгибают свои тела, словно напряженные S-образные пружины, и медленно плывут друг другу навстречу, как можно сильнее топорща жаберные кры?ки.

Это соответствует разворачиванию плавников при угрозе боком, поскольку увеличивает контур тела, видимый противником. ?з фронтальной угрозы у очень многих рыб иногда получается, что оба противника одновременно хватают друг друга за пасть, но – в соответствии с конфликтной ситуацией, из которой возникла сама фронтальная угроза, – они всегда делают это не резко, не ударом, а словно колеблясь, заторможено.

?з этой формы борьбы у некоторых – и у лабиринтовых рыб, ли?ь отдаленно примыкающих к боль?ой группе окуневых, и у цихлид, типичных представителей окуневых, возникла интересней?ая ритуализированая борьба, при которой оба соперника в самом буквальном смысле слова «меряются силами», не причиняя друг другу вреда. Они хватают друг друга за челюсть – а у всех видов, для которых характерен этот способ турнирного боя, челюсть покрыта толстым, трудно уязвимым слоем кожи – и тянут изо всех сил.

Так возникает состязание, очень похожее на старую борьбу на поясах у ?вейцарских крестьян, которое может продолжаться по нескольку часов, если встречаются равные противники. У двух в точности равных по силе самцов красивого синего вида ?ироколобых окуньков мы запротоколировали однажды такой поединок, длив?ийся с 8.30 утра до 2.30 пополудни.

За этим «перетягиванием пасти» – у некоторых видов это, скорее, «переталкивание», потому что рыбы не тянут, а толкают друг друга, через какое-то время, очень разное для разных видов, следует настоящая схватка, при которой рыбы уже без каких-либо запретов стремятся бить друг друга по незащищенным бокам, чтобы нанести противнику по возможности серьезный урон. Таким образом, препятствующий кровопролитию «турнир» угроз и следующая непосредственно за ним прикидка сил первоначально наверняка были ли?ь прелюдией к настоящей «мужей истребляющей битве».

Однако такой обстоятельный пролог уже выполняет крайне важную задачу, поскольку дает возможность более слабому сопернику своевременно отказаться от безнадежной борьбы. ?менно так и выполняется в боль?инстве случаев важней?ая видосохраняющая функция поединка – выбор сильней?его, – без того чтобы один из соперников был принесен в жертву или даже хотя бы поранен. Ли?ь в тех редких случаях, когда бойцы совер?енно равны по силе, к ре?ению приходится идти кровавым путем.

Сравнение разных видов, обладающих менее и более специализированным турнирным боем, – а также изучение этапов развития отдельного животного от безудержно драчливого малька до благородного «Джека Дэмпси», – дают нам надежную основу для понимания того, как развивались турнирные бои в процессе эволюции.

Рыцарски благородный турнирный бой возникает из жестокой борьбы без правил прежде всего за счет трех независимых друг от друга процессов; ритуализация, с которой мы познакомились в прежних главах, – ли?ь один из них, хотя и важней?ий.

Первый ?аг от кровавой борьбы к турнирному бою состоит, как уже упоминалось, в увеличении промежутка времени между началом постепенно усиливающихся угрожающих жестов и заключительным нападением.

У видов, сражающихся по-настоящему (например, у многоцветного хаплохромиса), отдельные фазы угроз – распускание плавников, демонстрация развернутого бока, раздувание жаберных кры?ек, борьба пастью – длятся ли?ь секунды, а затем тотчас же следуют первые таранные удары по бокам противника, причиняющие тяжелые ранения.

При быстрых приливах и отливах возбуждения, которые так характерны для этих злобных рыбок, некоторые из упомянутых ступеней нередко пропускаются. Особенно «вспыльчивый» самец может войти в раж настолько быстро, что начинает враждебные действия сразу же с серьезного таранного удара.

У близкородственного, тоже африканского вида хемихромисов такое не наблюдается никогда; эти рыбки всегда строго придерживаются последовательности угрожающих жестов, каждый из которых выполняют довольно долго, часто по многу минут, прежде чем переходят к следующему.

Это четкое разделение во времени допускает два физиологических объяснения. ?ли даль?е друг от друга расположены пороги возбуждения, при которых отдельные действия включаются по очереди – по мере возрастания готовности к борьбе, – так что их последовательность сохраняется и при некотором ослаблении или усилении ярости; или же нарастание возбужденности «дросселировано», что приводит к более пологой и правильно возрастающей кривой. Есть основания, говорящие в пользу первого из этих предположений, но, обсуждая их здесь, мы уклонились бы сли?ком далеко.

Рука об руку с увеличением продолжительности отдельных угрожающих действий идет их ритуализация, которая – как уже описано ранее – приводит к мимическому утрированию, ритмическому повторению и к появлению структур и красок, оптически подчеркивающих эти действия.

Увеличенные плавники с ярким рисунком, которые становятся видын ли?ь в развернутом состоянии, броские пятна на жаберных кры?ках, которые становятся видны ли?ь при фронтальной угрозе, и множество других столь же театральных укра?ений превращают турнирный бой в одно из самых увлекательных зрелищ, какие только можно увидеть, изучая поведение выс?их животных.

Пестрота горящих возбуждением красок, размеренная ритмика угрожающих движений, выпирающая мощь соперников – все это почти заставляет забыть, что здесь происходит настоящая борьба, а не специально поставленный спектакль.

?, наконец, третий процесс, весьма способствующий превращению кровавой борьбы в благородное состязание турнирного боя и не менее ритуализации важный для на?ей темы: возникают специальные физиологические механизмы поведения, которые тормозят опасные движения при атаке. Вот несколько примеров.

Если два «Джек Дэмпси» достаточно долго простоят друг против друга с угрозой развернутым боком и хвостовыми ударами, то вполне может случиться, что один из них соберется перейти к «перетягиванию пасти» на секунду рань?е другого. Он выходит из «боковой стойки» и с раскрытыми челюстями бросается на соперника, который еще продолжает угрожать боком и потому подставляет зубам нападающего незащищенный фланг. Но тот никогда не использует эту слабость позиции, он непременно останавливает свой бросок до того, как его зубы коснутся кожи противника.

Мой покойный друг Хорст Зиверт описал и заснял на пленку аналогичное до мельчай?их подробностей явление у ланей.

У них высоко ритуализированному бою на рогах – когда кроны дугообразными движениями ударяются одна о другую, а затем совер?енно определенным образом раскачиваются взад и вперед – пред?ествует угроза развернутым боком, во время которой каждый из самцов проходит мимо соперника молодцеватым четким ?агом, покачивая при этом рогами вверх и вниз.

Затем оба вдруг, как по команде, останавливаются, поворачиваются друг другу навстречу и опускают головы, так что рога с треском с?ибаются у самой земли, сплетаясь между собой.

После этого следует совер?енно безопасная борьба, при которой – в точности как при перетягивании пасти у «Джеков Дэмпси» – побеждает тот, кто продержится доль?е.

У ланей тоже может случиться, что один из бойцов переходит ко второй фазе борьбы рань?е другого и при этом нацеливает свое оружие в незащищенный бок соперника, что при могучем размахе тяжелых и острых рогов выглядит чрезвычайно опасно. Но еще рань?е, чем окунь, олень тормозит это движение, поднимает голову – и видит, что ничего не подозревающий противник продолжает гарцевать и уже ото?ел от него на несколько метров. Тогда он рысью подбегает к тому вплотную и, успокоив?ись, снова начинает гарцевать боком к нему, покачивая рогами, до тех пор, пока оба не перейдут к борьбе более согласованным взмахом рогов.

В царстве выс?их позвоночных существует неисчислимое множество подобных запретов причинять вред сородичу. Они часто играют существенную роль и там, где наблюдатель, очеловечивающий поведение животных, вообще не заметил бы ни наличия агрессии, ни необходимости специальных механизмов для ее подавления.

Если верить во «всемогущество» «безо?ибочных» инстинктов – кажется просто парадоксальным, что самке, например, необходимы специальные механизмы торможения, чтобы блокировать ее агрессивность по отно?ению к собственным детям, особенно новорожденным или только что вылупив?имся из яйца.

В действительности эти специальные механизмы, тормозящие агрессию, чрезвычайно нужны, потому что животные, заботящиеся о потомстве, как раз ко времени появления малы?ей должны быть особенно агрессивны по отно?ению ко всем прочим существам.

Птица, защищая свое потомство, должна нападать на любое приближающееся к гнезду животное, с которым она хоть сколько-нибудь соразмерна. ?ндю?ка, пока она сидит на гнезде, должна быть постоянно готова с максимальной энергией нападать не только на мы?ей, крыс, хорьков, ворон, сорок, и т. д, и т.д., – но и на своих сородичей: на индюка с ?ер?авыми ногами, на индю?ку, ищущую гнездо, потому что они почти так же опасны для ее выводка, как и хищники.

?, естественно, она должна быть тем агрессивнее, чем ближе подходит угроза к центру ее мира, к ее гнезду. Только собственному птенцу, который вылезает из скорлупы, она не должна причинить никакого вреда!

Как обнаружили мои сотрудники Вольфганг и Маргрет Шляйдты, это торможение у индю?ки включается только акустически.

Для изучения некоторых реакций самцов индюков на акустические стимулы они ли?или слуха нескольких птиц посредством операции на внутреннем ухе.

Эту операцию можно проделать только на новорожденном цыпленке, а в тот момент различить пол еще трудно, поэтому среди глухих птиц случайно оказалось и несколько самок. Ни на что другое они не годились, зато послужили замечательным материалом для изучения функции ответного поведения, которое играет столь существенную роль в связях между матерью и ребенком.

Мы знаем, например, о серых гусях, что они сразу после появления на свет принимают за свою мать любой объект, который ответит звуком на их «писк одиночества».

Шляйдты хотели предложить только что вылупив?имся индю?атам выбор между индю?кой, которая слы?ит и правильно отвечает на их писк, и глухой, от которой ожидалось, что она – не слы?а писка птенцов – будет издавать свои призывы случайным образом.

Как это часто случается при исследовании поведения, эксперимент дал результаты, которых никто не ожидал, но которые оказались гораздо интереснее, чем ожидалось.

Глухие индю?ки совер?енно нормально высиживали птенцов, как и до того их социальное и половое поведение вполне отвечали норме. Но когда стали появляться на свет их индю?ата – оказалось, что материнское поведение подопытных животных нару?ено самым драматичным образом: все глухие индю?ки тотчас забивали насмерть всех своих цыплят, как только те появлялись из яиц!

Если глухой индю?ке, которая отсидела на искусственных яйцах положенный срок и потому должна быть готова к приему птенцов, показать однодневного индю?онка – она реагирует на него вовсе не материнским поведением: она не издает призывных звуков; когда малы? приближается к ней примерно на метр, она готовится к отпору – распускает перья, яростно ?ипит, – а как только он оказывается в пределах досягаемости ее клюва – клюет его изо всех сил.

Если не предполагать, что у индю?ки повреждено что-то еще, кроме слуха, то такое поведение можно объяснить только одним: у нее нет ни малей?ей врожденной информации о том, как должны выглядеть ее малы?и. Она клюет все, что движется около ее гнезда, если оно не настолько велико, чтобы реакция бегства у нее пересилила агрессию.

Только писк индю?онка – и ничто боль?е – посредством врожденного механизма включает материнское поведение, одновременно затормаживая агрессию.
Последующие эксперименты с нормальными, слы?ащими индю?ками подтвердили правильность этой интерпретации.

Если к индю?ке, сидящей на гнезде, подтягивать на нитке, как марионетку, натурально сделанное чучело индю?онка, то она клюет его точно так же, как глухая. Но стоит включить встроенный в эту куклу маленький динамик, из которого раздается магнитофонная запись «плача» индю?онка, – нападение резко обрывается вме?ательством торможения, явно очень сильного, так же внезапно, как это описано вы?е на примере цихлид и ланей.

?ндю?ка начинает издавать типичные призывные звуки, соответствующие квохтанью дома?них кур.
Каждая неопытная индю?ка, только что впервые высидев?ая цыплят, нападает на все предметы, которые движутся возле ее гнезда, размерами, грубо говоря, от землеройки до крупного кота.

У такой птицы нет врожденного «знания», как именно выглядят хищники, которых нужно отгонять. На беззвучно приближающееся чучело ласки или хомяка она нападает не более яростно, чем на чучело индю?онка, но, с другой стороны, готова тотчас по-матерински принять обоих хищников, если они предъявят «удостоверение индю?онка» – ту же запись цыплячьего писка – через встроенный микродинамик.

?спытывае?ь ужасное чувство, когда такая индю?ка, только что яростно клевав?ая беззвучно приближав?егося цыпленка, с материнским призывом распускает перья, чтобы с готовностью принять под себя пищащее чучело хорька, подменного ребенка в самом отчаянном смысле этого слова.

Единственный признак, который, по-видимому, врожденным образом усиливает реакцию на врага, – это волосяной покров, пу?истая поверхность объекта. По крайней мере, из на?их первых опытов мы вынесли впечатление, что мохнатые куклы раздражают индю?ек сильнее, чем гладкие. В таком случае индю?онок – он имеет как раз подходящие размеры, движется около гнезда, да еще вдобавок покрыт пухом – просто не может не вызывать у матери постоянного оборонительного поведения, которое должно столь же постоянно подавляться цыплячьим писком, чтобы предотвратить детоубийство.

Это относится, во всяком случае, к птицам, выводящим потомство впервые и еще не знающим по опыту, как выглядят их собственные дети. ?х поведение быстро меняется при индивидуальном обучении.

Только что описанный, примечательно противоречивый состав «материнского» поведения индю?ки заставляет нас задуматься. Совер?енно очевидно – не существует ничего такого, что само по себе можно было бы назвать «материнским инстинктом» или «инстинктом заботы о потомстве», раз нет даже врожденной «схемы» врожденного узнавания собственных детей.

Целесообразное, с точки зрения сохранения вида, обращение с потомством является, скорее, результатом множества эволюционно возник?их способов действия, реакций и торможений, организованных Великими Конструкторами таким образом, что все вместе они действуют при нормальных вне?них условиях как целостная система, «как будто» данное животное знает, что ему нужно делать в интересах выживания вида и его отдельных особей.

Такая система уже является тем, что вообще можно было бы назвать «инстинктом»; в случае на?ей индю?ки – инстинктом заботы о потомстве. Но, даже, если рассматривать это понятие таким образом – все равно оно вводит в заблуждение, потому что не существует строго ограниченной системы, которая выполняла бы функции, соответствующие только этому определению.

Напротив, в ее общую структуру встроены и такие побуждения, которые имеют совер?енно другие функции, как агрессия и включающие ее рецепторные механизмы в на?ем примере.

Кстати, тот факт, что индю?ка разъяряется при виде пу?истых цыплят, бегающих вокруг гнезда, – это отнюдь не нежелательный побочный эффект.

Напротив, для защиты потомства в выс?ей степени полезно, чтобы цыплята – особенно их красивые пу?истые ?убки – с самого начала приводили мать в раздраженное состояние готовности к атаке. На детей она напасть не может – этому надежно препятствует торможение, вызванное их писком, тем легче она разряжает свою ярость на другие объекты, оказав?иеся вблизи.

Единственная специфическая структура, вступающая в действие только в этой системе поведения, – это избирательный ответ на писк птенцов, торможение удара.

?так, если у видов, заботящихся о потомстве, мать не обижает своих малы?ей – это вовсе не само собой разумеющийся закон природы; в каждом отдельном случае это должно быть обеспечено особым механизмом торможения, об одном из которых мы только что узнали на примере индю?ки.

Каждый, кто работал в зоопарке, разводил кроликов или пу?ного зверя, может рассказать свою историю о том, как мало нужно, чтобы поломать аналогичные механизмы торможения.

Я знаю один случай, когда самолет Люфтганзы, сбив?ись в тумане с курса, низко пролетел над фермой чернобурых лисиц и из-за этого все самки, которые недавно ощенились, возбудив?ись, сожрали своих щенков.

У многих позвоночных, которые вовсе не заботятся о потомстве или заботятся ли?ь ограниченное время, малы?и рано – часто задолго до достижения окончательных размеров – бывают такими же ловкими, пропорционально такими же сильными и почти такими же умными, как взрослые (впрочем, эти виды так или иначе не могут научиться сли?ком многому). Поэтому они не особенно нуждаются в защите, и стар?ие родичи обходятся с ними безо всяких церемоний.

Совсем иначе обстоит дело у тех высокоорганизованных существ, у которых обучение и индивидуальный опыт играют боль?ую роль и у которых родительская опека должна продолжаться долго уже потому, что «жизненная ?кола» детей требует много времени.

На тесную связь между способностью к обучению и продолжительностью заботы о потомстве уже указывали многие биологи и социологи.

Молодой пес, волк или ворон уже по достижении окончательных взрослых размеров – хотя еще не окончательного веса – бывает неловким, неуклюжим, сырым созданием, которое было бы совер?енно неспособно защитить себя в случае серьезного нападения своего взрослого сородича, не говоря уж о том, чтобы спастись от него стремительным бегством.

Казалось бы, молодым животным названных видов – и многих подобных – и то, и другое крайне необходимо: ведь они безоружны не только против внутривидовой агрессии, но и против охотничьих приемов своих сородичей, если речь идет о крупных хищниках.

Однако каннибализм у теплокровных позвоночных встречается очень редко. У млекопитающих он, вероятно, исключается главным образом тем, что сородичи «невкусны», что довелось узнать многим полярным исследователям при попытках скормить живым собакам мясо умер?их или забитых по необходимости.

Ли?ь истинно хищные птицы, прежде всего ястребы, могут иногда в тесной неволе убить и съесть своего сородича; однако я не знаю ни одного случая, чтобы подобное наблюдали в охотничьих угодьях.

Какие сдерживающие факторы препятствуют этому – пока неизвестно.
Для уже вырос?их, но еще неуклюжих молодых животных и птиц, о которых идет речь, простое агрессивное поведение взрослых, очевидно, гораздо опаснее любых каннибальских прихотей.

Эта опасность устраняется целым рядом очень четко организованных механизмов торможения, тоже почти неисследованных. ?сключение составляет механизм поведения в безду?ном сообществе кваквы, которому мы еще посвятим специальную неболь?ую главу, – его легко понять.

Этот механизм позволяет оперив?имся молодым птицам оставаться в колонии, хотя в ее тесных границах буквально каждая ветка на дереве является предметом яростного соперничества соседей.

Пока молодая кваква, покинув гнездо, еще попро?айничает – это уже само по себе создает ей абсолютную защиту от любого нападения местной взрослой птицы. Прежде чем стар?ая птица вообще соберется клюнуть птенца, тот, квакая и хлопая крыльями, стремительно бросается к ней, старается схватить ее за клюв и «подоить» – потянуть клюв книзу, – как это всегда делают дети с клювами родителей, когда хотят, чтобы им отрыгнули пищу.

Молодая кваква не знает в лицо своих родителей, и я не уверен, что эти последние узнают индивидуально своих детей; наверняка узнают друг друга только молодые птицы из одного гнезда. Как старая кваква, у которой нет настроения кормить, боязливо улетает, спасаясь от нападения собственного дитяти, точно так же она улетает и от любого чужого; у нее и в мыслях нет ударить его.

Аналогичные случаи мы знаем у многих животных, у которых от внутривидовой агрессии защищает инфантильное поведение.

Еще более простой механизм позволяет молодой птице – уже взрослой, уже независимой, но еще далеко не равной в борьбе – приобрести неболь?ой собственный участок в пределах колонии.

Молодая кваква, которая почти три года носит детский костюмчик в полоску, возбуждает у взрослых гораздо менее интенсивную агрессию, нежели птица во взрослом оперении. Это приводит к интересному явлению, которое я неоднократно наблюдал в Альтенберге, в колонии свободно гнездив?ейся кваквы.

Молодая кваква совер?енно безо всякого умысла приземляется где-нибудь в пределах семейного участка насиживающей пары – и ей везет: она попала не в центр его, около гнезда, который свирепо охраняется, а села подаль?е.

Но при этом она разозлила соседа, который начинает наступать на при?ельца в угрожающей позе – ползком, как это всегда бывает у кваквы. Однако при этом движении он приближается и к расположенному в том же направлении гнезду соседей, сидящей на яйцах пары, а поскольку он своей раскраской и угрожающей позой вызывает гораздо боль?ую агрессивность, чем тихо и испуганно сидящая молодая птица, – именно его и берут на му?ку соседи, поднимаясь в контратаку. Часто эта контратака проходит на волосок от молодой птицы и тем самым защищает ее.
Поэтому кваквы «в полоску» всегда устраиваются между территориями постоянных жителей, выращивающих потомство, в строго определенных пределах, где появление взрослой птицы провоцирует нападение хозяина, а появление молодой – еще нет.

Не так легко разобраться в механизме торможения, который надежно запрещает взрослым собакам всех европейских пород серьезно укусить молодую, в возрасте до 7-8 месяцев.

По наблюдениям Тинбергена, у гренландских эскимосских собак этот запрет ограничивается молодежью собственной стаи; запрета кусать чужих щенков у них не существует.

Быть может, так же обстоит дело и у волков. Каким образом узнается молодость собрата по виду – это еще не совсем ясно. Во всяком случае, рост не играет здесь никакой роли: кро?ечный, но старый и злобный фокстерьер относится к громадному ребенку-сенбернару, уже смертельно надоев?ему своими неуклюжими пригла?ениями поиграть, так же терпеливо и дружелюбно, как к щенку такого же возраста собственной породы.

Вероятно, существенные признаки, вызывающие это торможение, содержатся в поведении молодой собаки, а возможно и в запахе. Последнее проявляется в том, каким образом молодая собака прямо-таки напра?ивается на нюх-контроль: если только приближение взрослого пса кажется молодому в какой-то степени опасным – он тотчас бросается на спину и тем самым предъявляет свой еще голенький щенячий животик, и к тому же выпускает несколько капель, которые взрослый тотчас же нюхает.

Пожалуй еще интереснее и загадочнее, чем торможение, охраняющее уже подрос?ую, но еще беспомощную молодежь, – тот тормозящий агрессию механизм поведения, который запрещает «не рыцарское» поведение по отно?ению к «слабому полу».

У толкунчиков, поведение которых уже описывалось, у богомолов и у многих других насекомых – как и у многих пауков – самки, как известно, являются сильным полом, и необходимы специальные механизмы поведения, препятствующие тому, что счастливый жених будет съеден рань?е времени.

У мантид – богомолов, как известно, самка зачастую с аппетитом доедает переднюю половину самца, в то время как его задняя половина безмятежно выполняет великую миссию оплодотворения.

Однако здесь нас должны занимать не эти капризы природы, а те механизмы, которые у очень многих птиц и млекопитающих – вплоть до человека – очень затрудняют избиение представительниц слабого пола, если не полностью препятствуют ему.

Что касается человека – максима «Женщина неприкосновенна» справедлива ли?ь отчасти. В берлинском юморе, который часто смягчает добросердечием вообще-то мрачноватые краски, побитая мужем женщина говорит рыцарски вме?ав?емуся прохожему: «Ну а вам-то что за дело, коль меня мой милый бьет?!»

Но среди животных есть целый ряд видов, у которых при нормальных, т.е. не патологических, условиях никогда не бывает, чтобы самец всерьез напал на самку.

Это относится, например, к собакам и, без сомнения, к волкам. Я бы совер?енно не доверял кобелю, укусив?ему суку, и посоветовал бы его хозяину повы?енную осторожность – особенно если в доме есть дети, потому что в социальном торможении этого пса явно что-то нару?ено.

Однажды я пробовал выдать замуж свою суку Стэси за огромного сибирского волка; когда я начал играть с ним – она при?ла в ярость от ревности и совсем всерьез набросилась на него. Единственное, что он сделал, – подставил озверев?ей рыжей фурии свое огромное светло-серое плечо, чтобы принять ее укусы на менее ранимое место.

Совер?енно такой же абсолютный запрет обидеть самку существует у некоторых вьюрковых птиц, скажем у снегиря, и даже у некоторых рептилий, как, например, у зеленой ящерицы.
У самцов этого вида агрессивное поведение вызывается нарядом соперника, прежде всего ультрамариново-синим горлом и зеленой окраской остального тела, от которой и по?ло название ящериц.

Торможение, запрещающее кусать самку, явно основано на обонятельных признаках. Это мы с Г. Китцлером однажды узнали, когда самую крупную самку из на?их зеленых ящериц коварно раскрасили под самца с помощью жирных цветных мелков.

Когда мы выпустили прекрасную даму обратно в вольер, то она – разумеется, не подозревая о своей вне?ности, – кратчай?им путем побежала на территорию своего супруга. Увидев ее, он яростно бросился на предполагаемого самца-при?ельца и ?ироко раскрыл пасть для укуса. Но тут он уловил запах загримированной дамы и затормозил так резко, что его занесло и перевернуло.

Затем он обстоятельно обследовал ее языком – и после того уже не обращал внимания на зовущую к бою расцветку, что уже само по себе примечательно для рептилии.

Но самое интересное – это проис?ествие настолько потрясло на?его изумрудного рыцаря, что еще долго после того он и настоящих самцов сначала ощупывал языком, т.е. проверял их запах, и ли?ь потом переходил к нападению.
Так его задело за живое то, что едва не укусил даму!

Можно было бы подумать, что у тех видов, где кавалерам абсолютно запрещено кусать самок, дамы обходятся со всем мужским полом весьма дерзко и заносчиво. Как это ни загадочно – все обстоит как раз наоборот.

Агрессивные крупные самки зеленой ящерицы, затевающие яростные баталии со своими сестрами, в буквальном смысле ползают на брюхе и перед самым юным, самым хилым самцом, даже если он втрое мень?е ее весом, а его мужественность едва проявляется синим оттенком на горле, который можно сравнить с первым пухом на подбородке гимназиста. Самка поднимает от земли передние лапки и своеобразно встряхивает ими, словно хочет заиграть на рояле.

Так же и суки – особенно тех пород, которые близки к северному волку, – относятся к избранному кобелю прямо-таки со смиренным почтением, хотя он никогда не кусал и вообще не доказывал свое превосходство каким-либо проявлением силы; они проявляют здесь почти такое же чувство, какое испытывают к человеку-хозяину.

Однако самое интересное и самое непонятное – это иерархические отно?ения между самцами и самками у некоторых вьюрковых птиц из хоро?о известного семейства кардуелид, к которому относятся чижи, щеглы, снегири, зелену?ки и многие другие, в том числе канарейки.

У зелену?ек, например, согласно наблюдениям Р. Хинде, непосредственно в период размножения самка стоит вы?е самца, а в остальное время года – наоборот.

К этому выводу приводит простое наблюдение, кто кого клюет и кто кому уступает. У снегирей, которых мы знаем особенно хоро?о благодаря исследованиям Николаи, на основании таких же наблюдений и умозаключений можно прийти к выводу, что у этого вида, где пары остаются неру?имы из года в год, самка всегда иерархически вы?е самца.

Снегирь-дама всегда слегка агрессивна, кусает супруга, и даже в церемонии ее приветствия, в так называемом «поцелуе», содержится изрядная толика агрессии, хотя и в строго ритуализированной форме.

Снегирь, напротив, никогда не кусает и не клюет свою даму, и если судить об их иерархических отно?ениях упрощенно – только на основании того, кто кого клюет, – можно сказать, что она, несомненно, доминирует над ним. Но если присмотреться внимательнее, то приходи?ь к противоположному мнению. Когда супруга кусает снегиря, то он принимает позу отнюдь не подчинения или хотя бы испуга, а наоборот – сексуальной готовности, даже нежности.

Таким образом, укусы самки не приводят самца в иерархически низ?ую позицию. Напротив, его пассивное поведение, манера, с какой он принимает наскоки самки, не впадая в ответную агрессию и, главное, не утрачивая своего сексуального настроя, – явно «производит впечатление», и не только на человека-наблюдателя.

Совер?енно аналогично ведут себя самцы собаки и волка по отно?ению к любым нападениям слабого пола.
Даже если такие нападения вполне серьезны, как в случае с моей Стази, – ритуал безоговорочно требует от самца, чтобы он не только не огрызался, но и неуклонно сохранял бы «приветливое лицо» – держал бы у?и вверх-назад и не топорщил ?ерсть на загривке.

Кеер smiling! Единственная защита, какую мне приходилось наблюдать в подобных случаях, – интересно, что ее описал и Джек Лондон в «Белом клыке», – состоит в резком повороте задней части туловища, который действует в выс?ей степени «броско», особенно когда массивный кобель, сохраняя свою дружелюбную улыбку, от?выривает крикливо нападающую на него сучку на метр в сторону.

Мы вовсе не приписываем дамам птичьего или собачьего племени чрезмерно человеческих качеств, когда утверждаем, что пассивная реакция на их агрессивность производит на них впечатление.

Не впечатляемость производит сильное впечатление – это очень распространенный принцип, как следует из многократных наблюдений за борьбой самцов прыткой ящерицы. В поразительно ритуализованных турнирных боях этих ящериц самцы прежде всего в особой позе демонстрируют друг другу свою тяжело бронированную голову, затем один из соперников хватает противника, но после короткой борьбы отпускает и ждет, чтобы тот в свою очередь схватил его.

При равносильных противниках выполняется множество таких «ходов», пока один из них – совер?енно невредимый, но истощенный – не прекратит борьбу. У ящериц, как и у многих других холоднокровных животных, менее крупные экземпляры «заводятся» несколько быстрее, т.е. подъем нового возбуждения, как правило, происходит у них быстрее, чем у более крупных и старых сородичей.

В турнирных боях это почти всегда приводит к тому, что мень?ий из двух борцов первым хватает противника за загривок и дергает из стороны в сторону.

При значительной разнице в размерах самцов может случиться, что мень?ий – кусав?ий первым, отпустив, не ждет ответного укуса, а тотчас исполняет описанную вы?е позу смирения и убегает. Значит, и в чисто пассивном сопротивлении противника он заметил, насколько тот превосходит его.

Эти чрезвычайно комичные проис?ествия всегда напоминают мне одну сцену из давно забытого фильма Чарли Чаплина: Чарли подкрадывается сзади к своему громадному сопернику, размахивается тяжелой палкой и изо всех сил бьет его по затылку. Гигант удивленно смотрит вверх и слегка потирает рукой у?ибленное место, явно убежденный, что его укусило какое-то летучее насекомое. Тогда Чарли разворачивается – и улепетывает так, как это умел только он.

У голубей, певчих птиц и попугаев существует очень примечательный ритуал, каким-то загадочным образом связанный с иерархическими отно?ениями супругов, – передача корма. Это кормление – при поверхностном наблюдении его, как правило, принимают за «поцелуй», – как и множество других вне?не «самоотверженных» и «рыцарственных» действий животных и человека, интересным образом представляет собой не только социальную обязанность, но и привилегию, которая причитается индивиду выс?его ранга.

В сущности, каждый из супругов предпочел бы кормить другого, а не получать от него корм, по принципу «Давать – прекраснее, чем брать», или – когда пища отрыгивается из зоба – кормить прекраснее, чем есть.

В благоприятных случаях удается увидеть совер?енно недвусмысленную ссору: супруги выясняют вопрос, кто же из них имеет право кормить, а кому придется играть менее желательную роль несовер?еннолетнего ребенка, который разевает клюв и позволяет кормить себя.

Когда Николаи однажды воссоединил после долгой разлуки парочку одного из африканских видов мелких вьюрковых, то супруги тотчас же узнали друг друга, радостно полетели друг другу навстречу; но самка, очевидно, забыла свое прежнее подчиненное положение, потому что сразу вознамерилась отрыгивать из зоба и кормить партнера. Однако и он сделал то же, так что первый момент встречи был слегка омрачен выяснением отно?ений, в котором самец одержал верх; после этого супруга уже не пыталась кормить, а просила, чтобы кормили ее.

У снегирей супруги не расстаются круглый год; может случиться, что самец начинает линять рань?е, чем его супруга, и уровень его сексуальных и социальных претензий понижается, в то время как самка еще вполне «в форме» в обоих этих смыслах.

В таких случаях – они часто происходят и в естественных условиях, – как и в более редких, когда самец утрачивает главенствующее положение из-за каких-либо патологических причин, нормальное направление передачи корма меняется на противоположное: самка кормит ослабев?его супруга. Как правило, наблюдателю кажется необычайно трогательным, что супруга так заботится о своем больном муже.

Как уже сказано, такое толкование неверно: она и рань?е, всегда с удовольствием кормила бы его, если бы это не запрещалось ей его иерархическим превосходством.

Таким образом, очевидно, что социальное первенство самок у снегирей, как и у всех псовых, – это ли?ь видимость, которая создается «рыцарским» запретом для самца обидеть свою самку.

Совер?енно такое же, с формальной точки зрения, поведение мужчины в западной культуре являет замечательную аналогию между обычаем у людей и ритуализацией у животных.

Даже в Америке, в стране безграничного почитания женщины, по-настоящему покорного мужа совер?енно не уважают. Что требуется от идеального мужчины, то, чтобы супруг, несмотря на подавляющее духовное и физическое превосходство, в соответствии с ритуально-регламентированным законом покорялся малей?ему капризу своей самки.

Знаменательно, что для презираемого, по-настоящему покорного мужа существует определение, взятое из поведения животных. Про такого говорят «hanpecked» (англ.) – «курицей клеваный», – и это сравнение замечательно иллюстрирует ненормальность мужской подчиненности, потому что настоящий петух не позволяет себя клевать ни одной курице, даже своей фаворитке. Впрочем, у петуха нет никаких запретов, которые ме?али бы ему клевать кур.

Самое сильное торможение, не позволяющее кусать самку своего вида, встречается у европейского хомяка. Быть может, у этих грызунов такой запрет особенно важен потому, что у них самец гораздо крупнее самки, а длинные резцы этих животных способны наносить особенно тяжелые раны.

Эйбл-Эйбесфельдт установил, что, когда во время короткого брачного периода самец вторгается на территорию самки, проходит немалый срок, прежде чем эти закоренелые индивидуалисты настолько привыкнут друг к другу, что самка начинает переносить приближение самца.

В этот период – и только тогда – хомяк-дама проявляет пугливость и робость перед мужчиной. В любое другое время она – яростная фурия, грызущая самца безо всякого удержу.

При разведении этих животных в неволе необходимо своевременно разъединять партнеров после спаривания, иначе дело доходит до мужских трупов.
Только что, при описании поведения хомяков, мы упомянули три факта, которые характерны для всех механизмов торможения, препятствующих убийству или серьезному ранению, потому о них стоит поговорить более подробно.

Во-первых, существует зависимость между действенностью оружия, которым располагает вид, и механизмом торможения, запрещающим применять это оружие против сородичей.

Во-вторых, существуют ритуалы, цель которых состоит в том, чтобы задействовать у агрессивных сородичей именно эти механизмы торможения.

В-третьих – на эти механизмы нельзя полагаться абсолютно, при случае они могут и не сработать.

В другом месте я уже подробно объяснял, что торможение, запрещающее убийство или ранение сородича, должно быть наиболее сильным и надежным у тех видов, которые, во-первых, как профессиональные хищники располагают оружием, достаточным для быстрого и верного убийства крупной жертвы, а во-вторых – социально объединены.

У хищников-одиночек – например, у некоторых видов куниц или ко?ек – бывает достаточно того, что сексуальное возбуждение затормаживает и агрессию, и охоту на такое время, чтобы обеспечить безопасное соитие полов. Но если крупные хищники постоянно живут вместе – как волки или львы, надежные и постоянно действующие механизмы торможения должны быть в работе всегда, являясь совер?енно самостоятельными и не зависящими от изменений настроения отдельного зверя.

Таким образом возникает особенно трогательный парадокс: как раз наиболее кровожадные звери – прежде всего волк, которого Данте назвал «непримиримым зверем» (bestia senza pace), обладают самыми надежными тормозами против убийства, какие только есть на Земле. Когда мои внуки играют со сверстниками – присмотр кого-то из взрослых необходим. Но я со спокойной ду?ой оставляю их одних в обществе на?ей собаки, хотя это крупная псина, помесь чау с овчаркой, чрезвычайно свирепая на охоте.

Социальные запреты, на которые я полагаюсь в подобных случаях, отнюдь не являются чем-то приобретенным в процессе одома?нивания – они, вне всяких сомнений, пере?ли в наследство от волка.

Очевидно, что у разных животных механизмы социального торможения приводятся в действие очень разными признаками.

Например, как мы видели, запрет кусать самку у самцов зеленой ящерицы наверняка зависит от химических раздражителей; несомненно, так же обстоит дело и с запретом у кобеля кусать суку, а его бережное отно?ение к любым молодым собакам явно вызывается и их поведением.

Поскольку торможение – как еще будет показано в дальней?ем – это активный процесс, который противостоит какому-то столь же активному побуждению и подавляет его, или видоизменяет, то вполне правомочно говорить, что процессы торможения высвобождаются, разряжаются, точно так же как мы говорили о разрядке какого-либо инстинктивного действия.

Разнообразные передатчики стимулов, которые у всех выс?их животных включают в работу активное ответное поведение, в принципе не отличаются от тех, какие включают социальное торможение. В обоих случаях передатчик стимула состоит из бросающихся в глаза структур, ярких цветов и ритуализованных движений, а чаще всего – из комбинации всех этих компонентов.

Очень хоро?ий пример того, насколько одинаковые принципы лежат в основе конструкций для передачи стимулов, включающих и активное действие, и торможение, являют релизер боевого поведения у журавлей и релизер запрета обидеть птенца у некоторых пасту?ковых птиц.

В обоих случаях на затылке птицы развилась маленькая тонзура, голое пятно, на котором под кожей находится сильно разветвленная сеть сосудов, так называемое «набухающее тело». В обоих случаях этот орган наполняется кровью и в таком состоянии, как выпуклая рубиново-красная ?апочка, демонстрируется сородичу поворотом головы.

Но функция этих двух релизеров, возник?их совер?енно независимо друг от друга, настолько противоположны, насколько это вообще возможно: у журавлей этот сигнал означает агрессивное настроение и, соответственно, вызывает у противника – в зависимости от соотно?ения сил – или контр агрессию, или стремление к бегству.

У водяного пасту?ка и некоторых родственных ему птиц – и этот орган, и жест его демонстрации свойственны только птенцам и служат исключительно для того, чтобы включать у взрослых сородичей специфический запрет обижать маленьких.

Птенцы водяных пасту?ков «по о?ибке» трагикомично предъявляют свои рубиновые ?апочки не только агрессорам своего вида. Одна такая птаха, которую я растил у себя, подставляла ?апочку утятам; те, естественно, на этот сугубо видовой сигнал водяного пасту?ка отвечали не торможением, а как раз клевали его в красную головку. ? как ни мягок клювик у кро?ечного утенка, но мне при?лось разъединить птенцов.

Ритуализованные движения, обеспечивающие торможение агрессии у сородичей, обычно называют позами покорности или умиротворения; второй термин, пожалуй, луч?е, поскольку он не так склоняет к субъективизации поведения животных.

Церемонии такого рода, как и ритуализованные выразительные движения вообще, возникают разными путями.

При обсуждении ритуализации мы уже видели, каким образом из конфликтного поведения, из движений намерения и т.д. могут возникнуть сигналы с функцией сообщения, и какую власть приобретают эти ритуалы. Все это было необходимо, чтобы разъяснить сущность и действие тех умиротворяющих движений, о которых пойдет речь теперь.

?нтересно, что громадное количество жестов умиротворения у самых различных животных возникло под селекционным давлением, которое оказывали механизмы поведения, вызывающие борьбу. Животное, которому нужно успокоить сородича, делает все возможное, чтобы – если высказать это по-человечески – не раздражать его.

Рыба, возбуждая у сородича агрессию, расцвечивает свой яркий наряд, распахивает плавники или жаберные кры?ки и демонстрирует максимально возможный контур тела, двигается резко, проявляя силу; когда она просит пощады – все наоборот, по всем пунктам. Она бледнеет, по возможности прижимает плавники и поворачивается к сородичу, которого нужно успокоить, узким сечением тела, двигается медленно, крадучись, буквально пряча все стимулы, вызывающие агрессию.

Петух, серьезно побитый в драке, прячет голову в угол или за какое-нибудь укрытие, и таким образом отнимает у противника непосредственные стимулы боевого возбуждения, исходящие из его гребня и бороды.

О некоторых коралловых рыбах, у которых кричаще-яркий наряд описанным образом запускает в ход внутривидовую агрессию, мы уже знаем, что они снимают эту раскраску, когда должны мирно сойтись для спаривания.

При исчезновении сигнала, призывающего к борьбе, поначалу избегается только выплеск внутривидовой агрессии; активное торможение уже начатого нападения еще не включается.

Однако совер?енно очевидно, что с точки зрения эволюции здесь всего один ?аг от первого до второго; и как раз возникновение умиротворяющих жестов из сигналов борьбы «с обратным знаком» являет тому прекрасный пример.

Естественно, у очень многих животных угроза заключается в том, что противнику многозначительно «суют под нос» свое оружие, будь то зубы, когти, клюв, сгиб крыла или кулак. Поскольку у таких видов все эти прелестные жесты принадлежат к числу сигналов, «понимание» которых заложено в наследственности, то в зависимости от силы адресата они вызывают у него либо ответную угрозу, либо бегство; а способ возникновения жестов, предотвращающих борьбу, определен здесь однозначно: они должны состоять в том, что ищущее мира животное отворачивает оружие от противника.

Однако оружие почти никогда не служит только для нападения, оно необходимо и для защиты, для отражения ударов, – и потому в этой форме жестов умиротворения есть боль?ое «но»: каждое животное, выполняющее такой жест, очень опасно разоружается, а во многих случаях и подставляет противнику незащищенным самое уязвимое место своего тела. Тем не менее эта форма жеста покорности распространена чрезвычайно ?ироко, и была «найдена» независимо друг от друга самыми различными группами позвоночных.

Побежденный волк отворачивает голову и подставляет победителю чрезвычайно ранимую боковую сторону ?еи, выгнутую навстречу укусу. Галка подставляет под клюв той, кого нужно умиротворить, свой незащищенный затылок: как раз то место, которое стараются достать эти птицы при серьезном нападении с целью убийства.

Это совпадение настолько бросается в глаза, что я долгое время думал, будто такое выпячивание самого уязвимого места существенно для действенности позы умиротворения. У волка и собаки это выглядит действительно так, потому что молящий о пощаде подставляет победителю яремную вену. ? хотя отведение оружия, несомненно, было поначалу единственным действующим элементом в жесте умиротворения, в моем прежнем предположении есть определенная доля истины.

Если бы зверь внезапно подставил разъяренному противнику самую ранимую часть тела незащищенной, полагаясь ли?ь на то, что происходящее при этом выключение боевых стимулов будет достаточным, чтобы предотвратить его атаку, – это было бы самоубийственной затеей.

Мы сли?ком хоро?о знаем, насколько медленно происходит переход к равновесию от господства одного инстинкта над другим, и потому можем смело утверждать, что простое изъятие боевого стимула повело бы ли?ь к постепенному снижению агрессивности нападающего животного.

Таким образом, если внезапное принятие позы покорности тотчас же останавливает еще грозящее нападение победителя, то мы имеем право с достаточной достоверностью предположить, что такая поза создает специальную стимулирующую ситуацию – и тем самым включает какое-то активное торможение.

Это безусловно верно в отно?ении собак, у которых я много раз видел, что побежденный внезапно принимает позу покорности и подставляет победителю незащищенную ?ею – тот проделывает движение смертельной встряски «вхолостую», т.е. возле самой ?еи поверженного противника, но без укуса и с закрытой пастью.

То же самое относится к трехпалой чайке – среди чаек – и к галке среди врановых птиц. Среди чаек, поведение которых известно особенно хоро?о благодаря исследованиям Тинбергена и его учеников, трехпалая чайка занимает особое положение, в том смысле, что экологическое своеобразие – она гнездится по кромкам скальных обрывов – привязывает ее к гнезду.

Птенцы, находящиеся в гнезде, нуждаются в действенной защите от возможного нападения чужих чаек боль?е, чем такие же малы?и других видов, растущие на земле: те, если потребуется, могут убежать. Соответственно и жест умиротворения у трехпалых чаек не только более развит, но и подчеркнут у молодых птиц особым цветным узором, усиливающим его действие.

Отворачивание клюва от партнера действует как жест умиротворения у всех чаек. Однако, если у серебристой чайки и у клу?и, как и у других крупных чаек рода Larus, такое движение не сли?ком бросается в глаза и уж никак не выглядит особым ритуалом, то у простой чайки это строго определенная танцеобразная церемония, при которой один из партнеров приближается к другому или же оба идут друг другу навстречу – если ни один не замы?ляет зла, – отвернув клюв точно на 180 градусов и повернув?ись к другому затылком.

Это «оповещение головой», как называют его английские авторы, оптически подчеркивается тем, что черно-коричневая лицевая маска и темно-красный клюв чайки при таком жесте умиротворения убираются назад, а их место занимает белоснежное оперение затылка.

Если у обыкновенной чайки главную роль играет исчезновение включающих агрессию признаков – черной маски и красного клюва, – то у молодой трехпалой чайки особенно подчеркивается цветным узором поворот затылка: на белом фоне здесь появляется темный рисунок характерной формы, который – совер?енно очевидно – действует как специальный тормоз агрессивного поведения.

Параллель такому развитию сигнала, тормозящего агрессию у чаек, существует и у врановых птиц. Пожалуй, все крупные черные и серые врановые в качестве жеста умиротворения подчеркнуто отворачивают голову от своего партнера.

У многих, как у вороны и у африканского белогрудого ворона, затылочная область, которую подставляют при этом жесте, чтобы успокоить партнера, обозначена светлым пятном.

У галок, которым в силу их тесной совместной жизни в колониях, очевидно, в особенности необходим действенный жест умиротворения, та же часть оперения заметно отличается от остального черного не только замечательной ?елковисто-серой окраской.

Эти перья, кроме того, значительно длиннее и – как укра?ающие перья некоторых цапель – не имеют крючочков на бородках, так что образуют бросающийся в глаза пы?ный и блестящий венец, когда в максимально распу?енном виде подставляются жестом покорности под клюв сородича. Чтобы тот в такой ситуации клюнул, – не бывает никогда, даже если более слабый принял позу покорности в самый момент его атаки. В боль?инстве случаев птица, только что яростно нападав?ая, реагирует социальным «поглаживанием»: дружески перебирает и чистит перья на затылке покорив?егося сородича. Поистине трогательная форма заключения мира!

Существует целый ряд жестов покорности, которые восходят к инфантильному, детскому поведению, а также и другие, очевидно произо?ед?ие от поведения самок при спаривании. Однако в своей ныне?ней функции эти жесты не имеют ничего общего ни с ребячливостью, ни с дамской сексуальностью, а ли?ь обозначают (в переводе на человеческий язык): «Не трогай меня, пожалуйста!»

Напра?ивается предположение, что у этих животных специальные механизмы торможения запрещали нападение на детей или, соответственно, на самок еще до того, как такие выразительные движения приобрели общий социальный смысл.

Но если так – можно предположить, что именно через них из пары и семьи развилась более крупная социальная группа.

Тормозящие агрессию жесты подчинения, которые развились из требовательных выразительных движений молодых животных, распространены в первую очередь у псовых.

Это и неудивительно, потому что у них так сильно торможение, защищающее детей. Р. Шенкель показал, что очень многие жесты активного подчинения – т.е. дружеской покорности по отно?ению к «уважаемому», но не вызывающему страха сородичу выс?его ранга – происходят непосредственно из отно?ений щенка с его матерью.

Когда собака тычет мордой, теребит лапой, лижет щеку возле рта – как все мы знаем у дружелюбных псов, – все это, говорит Шенкель, производные от движений при сосании или при просьбе накормить.

Точно так же, как учтивые люди могут выражать друг другу взаимную покорность, хотя в действительности между ними существуют вполне однозначные отно?ения иерархии, так и две взаимно дружелюбные собаки исполняют друг для друга инфантильные жесты смирения, особенно при дружеском приветствии после долгой разлуки.

Эта взаимная предупредительность и у волков заходит настолько далеко, что Мури – во время своих замечательно успе?ных полевых наблюдений в горах Мак-Кинли – зачастую не мог определить иерархические отно?ения двух взрослых самцов по их выразительным движениям приветствия.

На острове Айл-Ройял, расположенном в Национальном парке Великого озера, С. Л. Эллен и Л. Д. Мэч наблюдали неожиданную функцию церемонии приветствия.

Стая, состояв?ая примерно из 20 волков, жила зимой за счет лосей, причем, как выяснилось, исключительно за счет ослабев?их животных.

Волки останавливают каждого лося, до которого могут добраться, но вовсе не стараются его разорвать, а тотчас прекращают свое нападение, если тот начинает защищаться энергично и мощно. Если же они находят лося, который ослаблен паразитами, инфекцией или, как это часто у жвачных, зубной фистулой, – тут они сразу замечают, что есть надежда поживиться. В этом случае все члены стаи вдруг собираются вместе и рассыпаются во взаимных церемониях: толкают друг друга мордами, виляют хвостами – короче, ведут себя друг с другом, как на?и собаки, когда мы собираемся с ними гулять.

Эта общая «нос-к-носу-конференция» (так она называется по-английски), безо всяких сомнений, означает согла?ение, что на обнаруженную только что жертву будет устроена вполне серьезная охота. Как здесь не вспомнить танец воинов масаи, которые ритуальной пляской поднимают себе дух перед охотой на льва!

Выразительные движения социальной покорности, которые развились из дамского пригла?ения к соитию, обнаруживаются у обезьян, особенно у павианов. Ритуальный поворот задней части тела, которая зачастую роско?но, совер?енно фантастически окра?ена для оптического подчеркивания этой церемонии, в современной своей форме у павианов едва ли имеет что-либо общее с сексуальностью и сексуальной мотивацией. Он означает ли?ь то, что обезьяна, производящая этот ритуал, признает более высокий ранг той, которой он адресован». Уже совсем кро?ечные обезьянки прилежно выполняют этот обычай без какого-либо наставления.

У Катарины Хейнрот была самка павиана Пия, которая росла среди людей почти с самого рождения, так она, когда ее выпускали в незнакомую комнату, торжественно исполняла церемонию «подставления попки» перед каждым стулом. Очевидно, стулья вну?али ей страх.

Самцы павианов обращаются с самками властно и грубо, и хотя – согласно полевым наблюдениям Уо?бэрна и Деворе – на свободе это обращение не так жестоко, как можно предположить по их поведению в неволе, оно разительно отличается от церемонной учтивости псовых и гусей. Поэтому понятно, что у этих обезьян легко отождествляются значения «Я – твоя самка» и «Я – твой раб». Происхождение символики этого примечательного жеста проявляется и в том, каким именно образом адресат заявляет, что принял его к сведению.

Я видел однажды в Берлинском зоопарке, как два сильных старых самца-гамадрила на какое-то мгновение схватились в серьезной драке. В следующий миг один из них бежал, а победитель гнался за ним, пока наконец не загнал в угол, – у побежденного не осталось другого выхода, кроме жеста смирения. В ответ победитель тотчас отвернулся и гордо, на вытянутых лапах, по?ел прочь.

Тогда побежденный, вереща, догнал его и начал просто таки назойливо преследовать своей подставленной задницей, до тех пор, пока сильней?ий не «принял к сведению» его покорность: с довольно скучающей миной оседлал его и проделал несколько небрежных копулятивных движений. Только после этого побежденный успокоился, очевидно убежденный, что его мятеж был прощен.

Среди различных – и происходящих из различных источников – церемоний умиротворения нам осталось рассмотреть еще те, которые, по-моему, являются важней?ими для на?ей темы. А именно – ритуалы умиротворения или приветствия, уже упоминав?иеся вкратце, которые произо?ли в результате переориентации атакующих движений.

Они отличаются от всех до сих пор описанных церемоний умиротворения тем, что не затормаживают агресссию, но отводят ее от определенных сородичей и направляют на других.

Я уже говорил, что это переориентирование агрессивного поведения является одним из гениальней?их изобретений эволюции, но это еще не все. Везде, где наблюдается переориентированный ритуал умиротворения, церемония связана с индивидуальностью партнеров, принимающих в ней участие.

Агрессия некоего определенного существа отводится от второго, тоже определенного, в то время как ее разрядка на всех остальных сородичей, остающихся анонимными, не подвергается торможению.

Так возникает различие между другом и всеми остальными, и в мире впервые появляется личная связь отдельных индивидов.

Когда мне возражают, что животное – это не личность, то я отвечаю, что личность начинается именно там, где каждое из двух существ играет в жизни другого существа такую роль, которую не может сразу взять на себя ни один из остальных сородичей.

Другими словами, личность начинается там, где впервые возникает личная дружба.
По своему происхождению и по своей первоначальной функции личные узы относятся к тормозящим агрессию, умиротворяющим механизмам поведения, и поэтому их следовало бы отнести в главу о поведении, аналогичном моральному. Однако они создают настолько необходимый фундамент для построения человеческого общества и настолько важны для темы этой книги, что о них нужно говорить особо. Но той главе придется предпослать еще три, потому что, только зная другие возможные формы совместной жизни, при которых личная дружба и любовь не играют никакой роли, можно в полной мере оценить их значение для организации человеческого общества.

?так, я опи?у сначала анонимную стаю, затем безду?ное объединение у кваквы и, наконец, вызывающую равно и уважение, и отвращение общественную организацию крыс, и ли?ь после этого обращусь к естественной истории тех связей, которые всего прекраснее и прочнее на на?ей Земле.


-->
Знак Вашего престижа Знак Вашего престижа
© ЗАО «Лаборатория Массмедиа», 2002–2005
Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru

«Обращение к пользователям»